Поэта без России нет

Владимир Морозов в большую литературу пришёл в 90-е годы, хотя стихи начал писать ещё в детстве. Вся жизнь его, по собственному выражению, есть отрицание бытия: «…бытия не существует, есть лишь условные и выработанные жизнью рефлексы самосохранения и самовыживания… Вся моя духовность связана с занятием литературой». То, что поэт не видит в этом никакого противоречия, лишь подтверждает мысль о том, что быт и бытие переплелись в его сознании теснейшим образом и стали неотделимы друг от друга. Как тогда  можно понять его выражение: «Моя дорога к храму – моё творчество, в этом моё спасение»?

Татьяна Титова

Творчество Владимира Морозова заслужило признание не только в литературных кругах Санкт-Петербурга, но и в широкой читательской среде. Автор более сорока книг стихов и прозы, ответственный редактор и составитель антологий и коллективных сборников, Морозов – уникальное явление в современной поэзии, и уникальность эта в его неповторимой русскости, самобытности и, как следствие, отстранённости и удалённости от современной литературной галактики –  системы, в которой вращаются другие поэты. Характерной особенностью его поэтического видения является склонность к мистицизму, «интуитивное постижение действительности», устремлённость в прошлое или в будущее,  попытка понять настоящее через духовный опыт предков и собственный жизненный опыт, постижение божественного начала, что сближает его поэзию с поэзией символистов. Спираль, по которой и в которой вращаются его образы, символы, мистические переплетения смыслов и созвучий, характерная их монотонность и монохромность, закручиваясь на виражах, стремится к центру, в бесконечность, в космос, и этим космосом является для него русский народ, русская душа, а она, в свою очередь, принадлежит России, причём России, явленной не только в реальности, но и метафизической России, которую он прозревает сквозь время и расстояния в необозримом пространстве инобытия. Именно этот факт необходимо учитывать, чтобы понять следующие строки:

Российско-заморская власть
кроваво-погибельных лет
пропала.
А всё ж не пропасть
народу, которого нет.

Удивительным образом они перекликаются со стихотворением Георгия Иванова, написанным почти сто лет назад:

Россия счастие. Россия свет.
А может быть, России вовсе нет.

О чём это свидетельствует? Только о том, что русская идея, метафизическая по сути, проявляется в реальности только тогда, когда её улавливает чуткий слух поэтов-провидцев, для кого Россия является местом пересечения пространства и времени, или точкой невозврата.

Вот что об этом говорил русский писатель и философ Юрий Мамлеев в своей знаменитой работе «Россия вечная»: «Русская идея…далеко выходит за пределы идеи человечества… в целом затрагивает настолько глубинные, тайные, бесконечные и парадоксальные по своему существу космологические и метафизические проблемы, что она не может относиться только к уровню бытия одного мира или планеты, даже просто существ одного какого-то «вида». Русская идея не вмещается в эти рамки. //…// Всё это вместе – одна из причин недовысказанности и загадочности русского бытия, которое создаёт впечатление чего-то недоговорённого и бесконечного, уходящего в неизмеримую даль, нуждается в космическом времени и пространстве для своего продолжения и реализации. //…// Важно также осознать, что национальная идея России есть идея космологическая.

Поэтому даже та Россия, которая… может возникнуть в немыслимых для людей формах и сочетаниях пространства, времени и т.д., – даже такая Россия, далёкая от нашей планеты, – это всё равно наша родная русопятская Россия, со всеми её фундаментальными проявлениями (в другой форме, конечно) – есенинской тоской, песнями, противоречиями, хаосом, душой нараспашку, второй реальностью, достоевщиной, самопознанием и тем, «чему названья в мире нет…»…

Таким образом, национальное  в России равнозначно космологическому и трансцендентному. И наоборот, Вечная Россия как раз и отражается в наиболее наших глубинно-национальных чертах…»

Творчество В. Морозова является проекцией идей, изложенных Ю. Мамлеевым в философском труде «Россия вечная», поскольку оно отражает её фундаментальные проявления (упомянутые выше). Не случайно в загадочной и мистической поэзии Морозова слышны мотивы Есенина и Блока, в чьих стихах обнаруживается духовный контакт между русской природой и душой человека. Для внимательного читателя, по словам Ю. Мамлеева,  совершенно очевидным становится факт, что «образы русской природы, деревни и, с другой стороны, внутреннее состояние Русской Души – это фактически одно и то же. И все они вместе: и русская природа, и деревня, и это внутреннее состояние – являются, по существу, выражением иной, глубочайшей, может быть, космической тайны, тайны бытия России». Именно эту связь необходимо учитывать при анализе большинства стихотворений В. Морозова.  Искушённому читателю, не говоря уже о критиках, охочих на недоброжелательность и, чего греха таить, даже на зубоскальство,  некоторые его стихи могут показаться выспренными, в чём-то даже претенциозными, «с привкусом  архаики», такой читатель может предъявить автору  и примеры  нарушения логики,  и указать на встречающиеся грамматические ошибки, и упрекнуть в том, что в стихах много «лишнего», однако всё это является тем животворящим воздухом, без которого поэзия Морозова лишилась бы своего очарования и  непосредственности.

Человеческая и поэтическая судьба Морозова очень тесно связаны, что довольно редко можно наблюдать не только среди его современников, но и классиков. Подобный пример иллюстрирует А.Блок, о котором Н. Гумилёв, относившийся  к нему придирчиво и строго, писал: «Обыкновенно поэт отдаёт людям свои творения. Блок отдаёт самого себя».

Доказательством правоты этих слов является тот факт, что В. Морозов, как никто другой из представителей современного литературного сообщества, является фигурой самодостаточной, живущей автономно от любых мнений о ней, твёрдо отстаивающей право Поэта быть Поэтом и заявлять об этом во весь голос.

Перечеркнуть едва ли что способно
Поэзию мою!..
Я пел, как жил,
Пусть спотыкаясь, пусть дыша неровно,
Но рвался к свету из последних сил.

Генеральная линия поэтической и человеческой судьбы диктует ему не останавливаться на достигнутом, заставляет всё время искать новые ресурсы в ещё не исследованных областях поэтического космоса, ищет иные возможности подключения к информационному эфиру и обнаруживать неизвестные объекты, мечтать об открытии русской Шамбалы и тайн Тибета, на котором он не бывал, но сумел описать состояние полного слияния с его энергией.  Однако странным образом поиски эти каждый раз возвращают поэта из космических высот на грешную землю, чтобы очередной раз убедиться в том, что только здесь, среди родных лесов и полей, на тихих берегах озёр и рек Русская Душа его способна приблизиться к тайне Русской природы, что только родная земля может дать силы, чтобы противостоять вещному и бренному в современном мире. Известно, насколько природа и даже космос связаны с человеческим сознанием, и поэтому неудивительно, что русский человек, чья душа является отражением родной природы, так нуждается в русской земле.

В поэзии Морозова, уходящей корнями ещё в языческую Русь, но питающейся живительными источниками Руси христианской («все мои святыни – // На цепочке крестик-серебро»), происходит осмысление исторических явлений на философском и метафизическом уровне, что сближает её с поэзией Есенина и делает Морозова национально-космическим поэтом. Его образы, подобно образам Есенина, отражают некое сокровенное состояние Русской Души, проявляющееся в таких качествах, как широта, беспредельность, парадоксальность, страдание, стремление к бродяжничеству, сиротство, нежность, грусть, тоска…

Трёхтомник  избранных стихотворений  Морозова – «Заря вечерняя», «Светлая пристань» и «Играет время на свирели» – является не только своего рода творческим отчётом поэта, но и представляет его собственную картину мира, часть поэтического космоса, своеобразную  галактику, в центре которой – Солнце – Россия Вечная, воссозданная в различных ипостасях: это и древняя языческая Русь с её образами,  волхованиями и магическими заклинаниями; и христианская Русь с православными святынями, и Советский Союз, запечатлённый в картинах военного и послевоенного  времени, разрухи и строительства, государства в государстве – ГУЛАГа; и расхристанное перестроечное лихолетье; и, наконец, современная Россия, унаследовавшая всё хорошее и плохое от своего прошлого  и  неизменно устремлённая в будущее.

Итак, если принять во внимание, что творчество Морозова – это своеобразная галактика, тогда становится совершенно очевидным и то, что темы его стихотворений представляют некие концентры, имеющие собственные орбиты, вращающиеся  вокруг главного центра, Солнца –  России Вечной.

Даже при ознакомительном  чтении избранных стихов можно определить основные темы, или концентры, как было названо выше, творчества поэта Владимира Морозова. Это следующие темы: Памяти как способа выживания человека и средства сохранения вековых традиций предков;  Поэта и Поэзии (суть и назначение её, судьба поэта, трагичность его существования); Судьбы, или Рока, довлеющего над нами и испытывающего в течение жизни, Природы  и Русской Души – их синтеза и взаимоотражения, в Любви, вечно ускользающей от настоящего и явленной в воспоминаниях.

Каждый из этих концентров оказывает непосредственное влияние на другие, порой их орбиты пересекаются, иногда даже совпадают на какое-то время, и тогда образы из одного переходят на другие – временно или постоянно. Однако все они неизменно отражают свет Центра – России Вечной, все согреты её теплом и не срываются с собственных орбит только благодаря незримому  её притяжению. Особенностью притяжения является то, что оно имеет двойственный характер:  метафизический, улавливаемый интуицией поэта, его прозрениями и мистическим чутьём, и духовный –  связанный с христианством, с русским православием, исповедующим заповеди добра и милосердия, оправданный жизнью святых и подвижников, великомучеников и угодников.

Рассмотрим некоторые из этих концентров в их взаимосвязи  и выясним, в чём особенность их изображения и каково предназначение в мире, созданном поэтом.

 

РОССИЯ ВЕЧНАЯ

Меж Русью в небесах и Русью ныне –
Неявленное звёздное число,
Записанное светом на латыни
На древнее оконное стекло.

Эти строки подтверждают мысль о том, что Россия и её прародительница Русь имеют бесчисленное количество воплощений, явленных и пока ещё скрытых для непосвящённых, но только не для поэта, который, кажется, приближается к разгадке  великой тайны.

Святая Русь! – душа тысячелетий,
Величие теперешних Россий.

Мысль о том, что Россия в космосе не одна, находит и в этих строчках подтверждение, но акцент сделан именно на слове Святая, поскольку никакое другое качество России Вечной не исчерпывает всей полноты смысла, как это слово.

Однако поэт, анализируя современность, с горечью осознаёт: «Прекрасна Русь, какой она была, // Печальна Русь, какая нынче есть…» Причём он как будто не замечает, что заменяет слово «Россия» на слово «Русь», возможно, это происходит потому, что для него эти слова тождественны, говоря о родине, он ощущает себя вне времени, становится субъектом вечности. А Вечность смотрит на мир образа́ми:

Будет в небо глядеть Божья матерь
в крестьянской избе,
Будет в души глядеть –
С милосердьем,
Надеждой и Верой.

Или в стихотворении «Икона Русь»:

Великой странницы тоска
И светлый лик.
И жизнь вначале.
В прощенье тонкая рука,
Ты «Утоли мои печали»…

 

И ей идти, себе светить,
И, веря, не смотреть под ноги.
Ведь в этом лабиринте нить –
Дорога, хоть и нет дороги.

Образ России  в русской поэзии традиционно сопровождается образом дороги, эту традицию продолжает и Морозов. Однако невозможно не заметить, что дорога у поэта своя («Только ведь Россия –  как дорога, // Остальное Запад и Восток»), и она вроде бы есть, и в то же время её как бы нет.

Парадоксальность – ещё одно качество поэзии Морозова, причём его нельзя упрекнуть в том, что это некий «дешёвый» приём, уловка, «наживка», на которую обязательно «клюнет» новичок, нет, поэт прекрасно понимает, что критики будут упрекать его именно за то, что подобное явление можно рассматривать как стремление к позе, к рисовке, однако Морозову это не нужно. Он говорит о том, что для него очевидно,  и не его беда, а тем более вина, что это очевидное не является таковым для многих других. Он вообще мало заботится о впечатлении, которое производят его отдельные строки,  где он называет себя поэтом, наделённым пророческим даром, для него важно сказать главное и высказать ту правду, которая представляется ему истиной в последней инстанции. А истина всегда проста, вот она:

Вот и опять дорога…
Что мне себе сказать?
Родина – это много…
Родина – это мать!

Говоря о дороге, о роли и значении её идеи в русской литературе, нельзя не вспомнить образы гоголевской птицы-тройки и блоковской степной кобылицы, восходящие к фольклору и ставшие образами-символами. Георгий Гачев, российский философ, культуролог и литературовед, не случайно, видимо, говорит о России, что её «мука – понять непонятное» и «объять необъятное», таким образом, русский ум сомневается в возможности что-либо определить и ищет его последнюю подоплёку, выходящую за пределы всех определений: «Не ответ в России важен, а путь и поиск». Поиск этот мучителен, но остановка смерти подобна, поэтому только движение, и движение это вперёд:

Великая Россия, я не верю
Ни в память Кольских и Колымских мест,
Не верю в вседозволенность диктата,
Ни в ложь поэтов, ни в елей вельмож.
Идти вперёд дорогой без возврата!
Но главное, что ты вперёд идёшь

Однако движение вперёд у поэта – это не только горизонтальное  направление в пространстве, это ещё и духовная вертикаль, возникающая только благодаря особому качеству русского народа как народа православного – терпению и смирению:
Смирение – единственная твердь
Земного духа, и по воле Бога
Хранить планету –
И теперь, и впредь –
России предначертана дорога

Россия и народ – неделимое целое, а самосознание народа определяет и его великую культуру, которая играет роль её свободного духовного светоча:

Долготерпенье русского народа –
Дорога, что и в сказках нелегка,
Где свет лампадный
Сквозь туман восхода
Вливается в небесный – сквозь века.

Поэт всегда творит вторую, художественную, реальность, с которой он обходится по-свойски, но так позволено только ему, он не пускает на порог тех, кто приходит с крамольными мыслями, или тех, кто не верит этой реальности или пытается её изменить на свой лад. Здесь он категоричен. Но когда дело касается общей судьбы, судьбы народа, в нём начинает звучать далёкий голос предков и он снова готов забыть свои обиды и опасения и шагнуть в дорогу:

Не страшен путь, я стал мудрей и зорче,
И, трижды осенив себя крестом,
Шагну в дорогу с неизменным: «Отче,
Спаси и сохрани наш Русский дом».

 

ПАМЯТЬ

«Память держит в цепких коготках, // Словно белка кедровый орешек…»  – пишет поэт, это можно зрительно представить, поэтому строчка эта запоминается невольно.

Лишённый памяти подобен дереву без корней, птице без крыльев, высохшему колодцу или реке. Одно отличие: у всего перечисленного остаётся фантомная память, позволяющая вспомнить соки земли, невесомость полёта, движение воды… Человек без памяти  становится игрушкой, средством забавы, а порой и разменной монетой. Память – это всегда возвращение, это своего рода закрепление себя во времени, отстаивание пространства, которого в реальности человек уже лишён, но оно всё-таки существует, потому что существует мысль о нём. И реальное пространство начинает расширяться за счёт того, виртуального, что утеряно, но возвращённого (или заново обретённого?). Однако всякий раз человек, возвращаясь в прошлое, входит в «другую реку», чувствует иную «силу течения» событий и «температуру» атмосферы, при которой события эти происходили.  Обычно он не замечает этого, ему кажется, что и река всё та же и он тот же, кем был, когда входил в неё… А поэт  замечает.

Сила воспоминаний завивает воронки событий, неизменно погружая поэта в детство, которое начинается для него в доме деда, в родном  альфимовском краю. Деревенское детство до сих пор питает чувства и мысли поэта, и он понимает:

Россия огнями своих деревень
Жива,
Да на время забыла об этом.

Забыла деревня, да поэт не забыл, и в этом её  спасение. Пока жив хоть один поэт, для которого деревня была и остаётся духовным оплотом, источником нравственности, у России есть шанс возродиться, то есть вернуться к первоначальной чистоте и мудрому послушанию перед Природой, во времена язычества, где «… были во младенчестве тогда // Старинные заветы и устои, // И в вечность уходили города – // Безвестнее для нас, чем мифы Трои».

Тревога живёт в стихах поэта, и это объяснимо, потому что слишком много искушений возникло на пути к «светлому будущему», которое нам было обещано в стране Советов. Теперь иллюзии развеялись, « и память сохранит лишь чёрный ворон, // Что кружит над забвения травой…». Поэта и «чёрного ворона» Морозов уравнивает в правах,  и, видимо  это не случайно, поскольку в некоторых мифах считается, что ворон является предсказателем и приносит послания из мира духов.

Здесь ворон на калитке древней
Сидит,  как будто изваянье
Над умирающей деревней,
Храня о ней иное знанье…
//…//
А вот теперь в туманной дымке
Той старины остались тени…
На чёрно-белом фотоснимке
Видны лишь памяти ступени.

По ступеням памяти поэт, поднимая «пыль бездорожий», восходит к звёздным мирам, где ему мерещатся новые галактики, среди которых в мистическом трансе вращается и Россия Вечная.

На своём пути автор успевает запечатлеть людей, с кем столкнула его судьба, события, которые оставили заметный след в памяти сердца, и картины родной природы. Это и «смоленская родня на речке Воря, // Живущая в душе и до сих пор», «и рассказы бродяг, переживших хрущёвский Гулаг»,  и встречи с собратьями по перу, и поля, в которых он оставил «родные песни», и леса, хранящие его черновики, и «рыбьи всплески на мели»… Всё это, вместе взятое, составляет для Морозова «незримую вечность восторгов…и потерь».

И, конечно, поэт не может не сказать особых слов о женщинах, тех, кто дарил ему тепло и ласку, приносил боль и страдания, вдохновлял на борьбу, но всегда неизменно заставлял двигаться вперёд. Читателя не могут не тронуть стихи, которые звучат как молитва или заклинание:

Всех женщин,
Нелюбимых и любимых,
Не позабытых и забытых мной,
Храни, Господь!
И пусть среди хранимых
Любимыми все станут до одной.

«В воспоминаньях счастья хочется…» – признаётся поэт, однако воспоминания чаще всего навевают грусть: запоминается обычно доброе и светлое, но осознание  того, что именно это «доброе» и «светлое», приходит позже, потому что «лицом к лицу лица не увидать». Память возвращает поэта туда, где он был счастлив, но ещё не знал об этом, а узнал только тогда, когда память вернула ему отражение того неба, которое стало для него единственным и бесстрастным свидетелем любовного таинства, священнодействия. То небо (седьмое!) он и вспоминает потом всю жизнь, о нём неизменно тоскует его душа:

Ты – ненаглядная скромница…
Как мне с тобой повезло!..
Были судьбою повенчаны
Мы в эту ночь февраля,
Ты – моя первая женщина,
Взрослая память моя.

Без памяти нет человека, и потеря памяти – наказание страшное, пожалуй, даже страшнее потери рассудка, поскольку при потере памяти человек отдаёт отчёт в том, что с ним произошло нечто такое, что лишает его возможности чувствовать себя полноценным в духовном отношении.

ПОЭТ И ПОЭЗИЯ

Но от России вдалеке
Что петь на русском языке? –
Тоску – старо, хотя и в ней
Бывает утро мудреней,
Печаль и сон, да это бред –
Поэта без России нет. ( курсив мой – Т. Т.)

Этой строчкой уже сказано всё, однако смысл её изменится неожиданным образом, если переставить слова местами: «России без поэта нет». Говоря конкретно и предметно о той России, которую автор создал как вторую реальность, то этой России нет без поэта Морозова. Получается «России без Морозова нет». Можно себе представить, сколько саркастических ухмылок вызовет эта строка, однако надо понимать, что нельзя её воспринимать буквально, безусловно, в ней заложено нечто иное: образ России не будет полным до тех пор, пока о ней не скажет Последнее слово Последний поэт. А разве это возможно? Да, теоретически возможно, но только в том случае, если Россия прекратит своё существование. Каждый поэт, пишущий о России, и пишущий с болью и любовью, пишет кровью, поэтому «поэт в России больше чем поэт» и потому так часто они уходят раньше срока.

Имея от природы особый талант, поэт находится в постоянном поиске всё новых возможностей для самовыражения, и в результате  этого поиска вырабатывается индивидуальная манера как способ передачи мыслей для реализации творческой концепции, конечная цель которой, следует заметить, никогда не бывает достигнута (всегда лучшее стихотворение ещё не написано!), так вот, цель эта – творчески  преображённая действительность. Преображение всегда индивидуально, поэтому настоящего поэта не спутаешь ни с каким другим, у него своя, легко угадываемая, манера, свой язык, система приёмов, ряды образов, палитра красок и т. д.

Морозова, который говорит о себе: «Я Никто и звать меня Никак», – не спутаешь ни с кем, его «Я» –  капля в море –  целиком растворёно в своих стихах, но в этой капле отражена «вселенная безвестного поэта».

Что же такое лирическое Я поэта в сотворённой им Вселенной, где «… ты один. // Ты свой построил дом – // Вселенную безвестного поэта»? Вот, например, что говорит об этом Марина Цветаева  в статье «Поэты с историей и поэты без истории»:

«Я поэта есть я сновидца плюс я творца слова. Поэтическое  я  – это  я  мечтателя, пробуждённое вдохновенной речью и в этой речи явленное.

Такова, в основе, личность поэта. Таков закон особости поэта. Поэтому все поэты столь схожи и столь несхожи. Схожи тем, что все без изъятья сновидят. Не схожи – своими снами».

Морозов говорит о себе с присущим ему драматизмом: «Ведь только боль – поэзия и есть…», «Я смотрю на мир глазами боли…»,  «Вся моя поэзия – печаль, // Созерцанье повседневных бед».

Боль растворена и в воздухе, и в безвоздушном пространстве космических миров, где он вольно или  невольно вынужден скитаться, потому что тоска по бродяжничеству и лишённость, сопутствующая ему, у поэта в крови. Но поэт имеет земное происхождение, и поэтому всё, что происходит на земле, отзывается в его душе и чаще всего заставляет страдать, поскольку радости кратковременны и эфемерны, а «страданиями земля полнится». Боль разлук и потерь – квинтэссенция настроений, вызванных воспоминаниями о тех, кто был рядом и ушёл навсегда («Поэты умирают раньше срока»).

Особенно если это собратья по перу, поэты, друзья… Среди тех, кто был духовно близок автору, с кем он смог (успел!) испытать радость от задушевных бесед, и неважно, где и как они протекали: на природе или у домашнего очага, за чашкой чая или за бутылкой «горькой», – было  много поэтов, кто оставил заметный след на современном литературном небосклоне.

Хотите, я вам почитаю
Поэтов, которых храню,
В глуши деревенского рая,
В Альфимовском добром краю.

Это Николай Старшинов, Анатолий Белов, Анатолий Жигулин, Николай Ильин, Сергей Белов, Нина Чудинова, Ирина Таулунтис и другие. Отдаёт автор дань памяти и русским классикам: Александру Пушкину, Сергею Есенину, Александру Блоку, Василию Шукшину, Николаю Рубцову, Владимиру Высоцкому. Именно они проложили дорогу к свету, по которой поэт идёт всю жизнь, глотая «пыль бездорожий», гоня лихих коней по ухабам и рытвинам перестроечных лет («По ухабам лихих перестроечных дней // Гнал и я озверевших от страха коней…), сквозь горьковские «свинцовые мерзости» разгульно-бродяжьей жизни, заглушая в себе страсть к игре («Поэт судьбы я был всегда игрок…»), однако с чётким осознанием того, что «жизнь моя – то грехи, то плаха…// А стихи – оправданье хоть». Оправданием жизни Морозова не только как поэта, но и простого смертного, то есть человека семейного, является  то, что в поэзии его навсегда останутся строчки, посвященные его самым близким людям: жене Любе, дочерям Ольге и Ирине, внуку Максиму, внучкам Полине и Вячеславе.

Город Пушкин, молчанье парка,
От снежинок рассвет искрится.
Мы бродили тропинками марта,
Спутав были и небылицы.
Ты смеялась –
Такая малость –
И рождались в душе стихи.
Я забыл их.
Осталась радость
От касанья твоей руки.

Традиционно становление поэта происходит постепенно, начинается оно обычно с подражания другим и в течение жизни в результате творческого процесса, во время которого происходит огранка и шлифовка поэтического материала,  мастерство поэта, достигнув своего апогея, часто идёт на спад. В этом случае обычно говорят, что поэт «исписался», что всё лучшее он уже написал и ничего нового сказать больше  не в силах, поскольку творческий запас исчерпан, порой обвиняют и в графоманстве. Всё это так, но бывает и по-другому, когда поэт уходит на самом взлёте, не достигнув вершины, а только взяв разбег, но уже предвкушая высоты, которые он прозревает своим особым зрением. Неизвестно, какими ещё сокровищами обогатилась бы русская поэзия, не уйди в самом расцвете сил Пушкин и Лермонтов, Есенин и Маяковский, Рубцов и Высоцкий и другие гениальные поэты земли русской.

Поэт Морозов считает, что судьба к нему слишком благосклонна, подарив ему уже больше шести десятков лет, из которых почти пять он самоотверженно служит Поэзии. Без неё он не мыслит жизни и уверен:

Я в мир пришёл в единственной минуте,
Когда не мог он выжить без меня.

Чтобы яснее и полнее понять природу поэзии Владимира  Морозова, следует снова обратиться к выше названной статье Марины Цветаевой «Поэты с историей и поэты без истории».

Все поэты делятся на поэтов с развитием и поэтов без развития. На поэтов, имеющих историю, и поэтов без неё.

Графически первые отображаются стрелой, пущенной в бесконечность, вторые – кругом.//…// Поэты с историей, что очень важно, – поэты темы. Мы всегда знаем, о чем они пишут, а если и не знаем, то узнаем после завершения их пути, куда они шли (у них есть цель). Редко такие поэты бывают чистыми лириками. (Гёте, Пушкин.)//…//

Поэт без истории не имеет и чёткого стремления к цели. Он, ведь, и сам не знает, что принесёт ему лирический прилив…

Чистая лирика есть лишь запись наших снов и ощущений, плюс мольба, чтоб эти сны и ощущения никогда не иссякли… Чем лирик больше, тем запись чище.//…//

Поэт без истории – это столпник, или, что то же, спящий. Что бы ни происходило вокруг его столпа, что бы ни созидали (или разрушали) валы истории, он слышит только своё, видит только своё, знает только своё. (Что бы ни разыгрывалось вокруг – он видит только свои сны.) Иногда это – великий поэт, как Борис Пастернак, но и мелкое, и великое с равной неодолимостью и силой влечёт нас в зачарованный круг сна…»

Владимир Морозов, если следовать логике Цветаевой, в большей степени является «поэтом без истории», поэтом, видящим сны «на русском языке». Однако себя он называет ещё и «поэтом судьбы, и это вполне оправдано, поскольку многие его стихи отражают эпоху и судьбы людей, память о которых, как считает автор, он обязан сберечь.

Я – их хранитель и слуга.
Им жить, когда меня не будет
На этом свете… И тайга
Мне усмехнётся кедрачами,
Вершины сопок оголя,
Под звёзд холодными очами
В кромешных вьюгах февраля,
Где «Главы су́деб» – лишь предтечи
Иной поэзии моей,
С иным звучаньем русской речи
Иных краёв, иных полей.

Иные дали, иные края (а не Вечной ли России?) мерещатся поэту сквозь мятежно-стихийный февраль, месяц, который часто встречается в его стихах; на первый взгляд может показаться, что это происходит случайно, но когда много таких якобы случайностей встречается в поэтическом словаре, то законно предположить, что это и не случайности вовсе, а закономерности,  и у них есть своя орбита, которая притягивают к себе спутники-смыслы, те, в свою очередь, захватывают слова, а слова, подобно дождю, падают на ткань стихотворения, освежая его, а порой спасая от губительной «засухи молчания».

Морозов-поэт – это двойник Морозова-человека, они связаны  друг с другом исключительно духовным родством. Мы видим конкретного человека в строчках:

По улицам Весёлого посёлка
С повадками и ёжика, и волка,
Рубашки ворот расстегнув до пуза,
Иду я – сын Советского Союза.

Однако в этом человеке, судя по его виду, русский человек безошибочно угадает своего, тоже русского. Впрочем, как и в следующих строчках:

А что моё? Зима да волчий след,
Да искры догоревшего костра,
И Матери небесной силуэт,
И гибельные строки до утра.

Способность поэта уловить состояние души, почувствовать отстранённость от конкретного пространства и собственного тела делает его неуязвимым в физическом мире, но  мир иной, откуда исходят («находят») строки, грозит гибелью.

Каждое новое стихотворение Морозова – это разорванный круг, часть спирали, которая то сжимается, то разжимается, в зависимости от состояния, в котором находится поэт. Степень напряжённости её нарастает, когда он чувствует давление извне – чем благополучнее  в физическом мире, тем слабее сила сопротивления, и наоборот.  Неудовлетворённость  реальностью, стремление вырваться за её пределы – в этом трагедия любого поэта, и Морозов не является исключением, поскольку ненасытный от природы  дух «насытиться» не сможет никогда. Однако для Поэзии именно это обстоятельство является источником блага, потому что заставляет Поэта двигаться, причём неважно, в каком направлении, главное, что движение есть и исходит оно из центра – точки пульсации его Вселенной.

У Морозова, как сказано выше, движение происходит по спирали:  прежние темы повторяются, но на другом, более высоком, уровне осмысления действительности.

Я – иного мышленья поэт,
Полюбивший печаль и разлуку,
Словно кровное это моё –
Вдохновенье, и вечно по кругу
Постигаю в стихах бытие.

Итак, Морозов – «поэт без истории», который «слышит только своё»: муза его безошибочно извлекает их хаоса земных и небесных звуков сначала мелодию, создающую ритм стиха, а следом за нею возникают и строчки.

При чтении стихов Морозова сразу трудно бывает сказать, чего больше у поэта – «земли» или «неба», но чем больше его читаешь, тем становится очевиднее, что для поэта в привычном понимании не существует отдельно ни того, ни другого: в земном он находит приметы небесного, а в небесном – земного. Это отличительная черта, своего рода «родимое пятно», выдающее в Морозове русского поэта. Он ничем не изменился с тех пор, как тридцать с лишним лет назад написал словесный автопортрет:

Я, Морозов Владимир Ильич,
Русский, из христиан.
Крест на шее, на Пасху – кулич,
И на Ильинскую – пьян.
Родни за границей не заимел,
Вне партии,
Не судим.
Не состоял.
В иностранном – нем,
Поэтому невредим.

Последняя строка может показаться странной и даже парадоксальной, особенно в наше время, такое «жадное» до всего иностранного, но в ней содержится одна очень глубокая и важная для каждого человека, «русского душой», мысль: спасение наше именно в национальной самобытности, исконности, которая служит единственной точкой опоры для совести и является мерилом нравственных ценностей.

Однако Морозов, как и  любой поэт, втайне от себя, тем более от других, боится забвения,  тем откровеннее звучат его строки, с которыми он обращается к условному читателю, своему собеседнику:
Знаешь, брат,
Чего теперь боюсь –
Умереть бездарно и до срока.
Позабудет будущая Русь
Сына – и поэта и пророка.

Поэт понимает, что пройден длинный и нелёгкий путь (и вечное – «сколько осталось?»),  путь, в  котором  его человеческое начало всегда служило точкой отсчёта или для воспоминаний, или для поэтических озарений и пророчеств. Может, поэтому настоящего в стихах Морозова почти нет, неуловимая реальность неизбежно ускользает  от него в потоке прошлого, в котором поэт лишь «земного потока глоток…»

Исповедь моя –
Сто тысяч строк.
Все, что записал
И что не смог.
Тем и жил,
Лишь Господом храним,
Чтобы оправдаться
Перед Ним.

Оправдается ли автор как человек и как поэт перед Всевышним, никому узнать не дано, это выходит за рамки  человеческого. Нам же, современникам поэта, важнее признать другое:  если настоящий Поэт тот, кто в равной степени обладает даром души и глагола и для кого Поэзия стала Русской судьбой, то Морозов, один из немногих, продолжая традиции Есенина и Рубцова, является Поэтом Русской судьбы.

Татьяна Титова