Фольклор, Качели-Карусели

Меньшиков Владимир. По(х)вальная грамота – 2017, СПб, 132 с.

 Не проливай в России кровь
За политические цели,
А лучше выбери любовь,
Фольклор, качели-карусели?
Владимир Меньшиков, «Осенние песни-пляски».

Краткая аннотация сообщает, что в книге Владимира Меньшикова «По(х)вальная грамота» стихотворения о России, о русском народе, о земле. Действительно, В. Меньшиков своё творчество не мыслит вне этих тем. Впрочем, все поэты, включая рафинированных небожителей и насельников слоновокостных башен, сознательно ли нет, говорят о времени и о себе в пространстве безграничной Руси-России. Безграничность восприятия Родины В. Меньшикова выражена в удивительном переплетении в его сердце чувства её былинной древности, недавнего, по-своему также сказочного прошлого и сложного взгляда на её настоящее бытийствование. Поэт сознаёт себя частью страны-подвижницы – «Всё-таки, с тобой, родная Русь / (Я за Революцию хотя бы, / За победу в ВОВ) – горжусь…», несмотря на то, что перед ним и в его понимании перед страной стоит неразрешимый, кажется, вопрос – что, « время русской боли / затянулось навсегда?» Что бы там ни было, поэт отвечает себе так: «Но, пожалуй, в длительной аренде / У меня всерусская печаль…»

Когда-то Ницше обронил, что многое, европейскую культуру даже, отдал бы за русскую печаль. Заманчиво, стало быть, печалятся, пекутся русские люди о… А о чем, в самом деле? Да о разном, и по-разному. Так, что не сразу поймёшь, где шуткуют, хотя весь вот он, слезами исходит, а где всерьёз дело ведут, и не смотри, что этот вот скоморошничает.

В небесах — Христос, Аллах…
Там же, в синих высях-далях,
Мчит дракон о двух крылах,
Будто бы о двух роялях.

Рядом с тем крылом летит
Жуткий клавишник на стуле.
Как дурной звенит зенит
В жарком ладожском июле…

Нередко ёрник остраняет, принижает то, за что в другой раз готов постоять и головою. Себе можно, а иному – ни-ни, не замай, моё, родное! Почему так происходит? Отчасти из суеверия, из боязни, что, восхвалив, сглазит, наведёт какую ни то порчу на святое, сызмальства любимое, что не требует осмысления, как не нужно оно в ощущении себя сыном, мужем, отцом, − что тут смыслить, кровное и всё тут. Отсюда не Марья, а Машка, да и сам не Иван, а Ивашка. Так − на миру. Чтоб не завидовали. Заодно и лихость показать, − а чё там, в натуре?!

И у ангела изъян:
Он без уха и без письки.
У его подружки стан
Всем хорош, да плоски сиськи.

Это, как частушечное, как веселье после первого стакана, когда на что ни зыркнешь, оскаляешься, когда юмор, сбрасывая налёт утончённости, предстаёт в исконной своей низкой ипостаси. Второй стакан кураж раздумьем пригасит, а после третьего, знамо дело, развезёт…

Милое село, моя деревня!..
Как светлы над ними небеса!
Как душеприятны да напевны
Избы, прудик, поле и леса.

Не в этом ли русская печаль? Не у поэта спрашивать. Он поёт и слов из песен не выкидывает, так что словам, как пассажирам метро в часы пик, тесно. Поёт, что ему привиделось, на что захотелось от скуки посмотреть, или на что без боли не глянешь. А зрение штука хитрая, болотными огоньками приманит, а то очевидное выводит невероятным. Всё дело в том, насколько убедителен поэт, говоря, я так вижу! и вы посмотрите моими глазами.

Вот кресты сельского кладбища над могилами солдат – «Все четверо пали в боях за Кавказ». «Внутренний гид» поэта поясняет: «Ведь каждый из этих парнишек погиб / На войнах, где минимум смысла», затем восклицает: «Зачем этих юных позвали на роль / Не очень-то нужных героев?» Вечное это было спето серебряным Пьеро: «Я не знаю, зачем и кому это нужно, / Кто послал их на смерть не дрожавшей рукой»

− А что-нибудь посвежее? Поют ведь и о не без смысла героях, не зря погибших на Кавказе, на Донбассе…

«Русь – это вечно повторы, / так что про новь не мели».

Что ж, ждать особой новизны от поэтов, в привычном ля-миноре поющих «о том, как перевелись богатыри на Руси» да «плачущих о погибели Русской земли», было бы странно. Но, как говорится, не за то мы их любим. «Руганью я знаменит / И на скандальное падок…» − оба! вот оно наше! Конечно, наше. Но не всё. Заявить, что «На культпросветдолжностях / Крепко сидят русофобы», маловато, чтобы стать полностью современным нашим русским. Полумаски последнего поэта деревни в догнивающей лодке уже недостаточно для возникновения образа той печали, которая любого современного «Ницше» подвигла бы всё своё отдать за неё. Рассматривая книгу, читатель вправе ожидать от поэта, помимо таланта слагать стихи, претензию на некий особый взгляд на явления природы, общества, людских характеров, веры и неверия. Претензию на особые формы изложения этого взгляда, на тематическое, композиционное, стилистическое и фонетическое разнообразие.

В. Меньшиков избрал рамки по-своему сочного языка пригородов, посёлков городского типа, языка вобравшего… да чего только не вобравшего за годы советской власти, когда, встретившись на 101-м километре от города-миллионника, кудряво-облачное интеллигентское переплелось с ясно-почвенным деревенским.

− Эх, ты Вова, выдумщик и враль,
Всё дуришь, а на глазах-то слёзы.
− Самого себя порою жаль
За свои же выкрики, угрозы…

Выдумка, смех сквозь слёзы – вот грамота, которой писана книга В. Меньшикова о современной России, об её удивительных людях в их самых загадочных, невероятных проявлениях. Несомненно, при этом любовь водила рукой автора, и это главное достоинство книги. Как бы ни стеснялся он открытого её проявления – вот и – тьфу, тьфу, тьфу! – сакральный древнерусский «х» за скобки вывел в слове «похвальная», но любовь скрыть не удалось.

Александр Медведев