Введение в заблуждение

О книге Василия Чернышева «Исповедь пасынка века»

А ближнего вводить в искушение и в кривые толки не должно. Проповедывая даже истину, нужно соизмерять её силам и понятиям слушателей. Люди легковерны там, где высказывается зло. Они недоверчивы и остерегаются, когда проявляется пред ними добро несколько необычное и не легко доступное.

П. Вяземский

«Если у народа есть ,,Хижина дяди Тома“, у него может быть и гражданская война» — сделал вывод американский философ Берроуз Данем. В таком случае, народ, у которого есть «Бесы», «Тихий Дон», «История города Глупова» просто обречён на гражданскую войну? Не потому ли не появляются новые «Бесы» (довольно и старых?) и поэтические исследования «Кому на Руси жить хорошо», что существует тонкое и не очень тонкое давление (государства? общества? самих пишущих?) на пишущую братию, что якобы их призвание совершенно в другом, а не в социальном плане?

В самом деле, сегодня на слуху в основном имена писателей, которые старательно обходят социальные, мировоззренческие темы, а если всё же касаются их, то делают это согласно методам глумливо-сатирическим в немногих изводах. Кстати, они довольно стары, их шаблоны ещё Лермонтов заметил:

Возьмёшь ли прозу? Перевод.
А если вам и попадутся
Рассказы на родимый лад —
То, верно, над Москвой смеются
Или чиновников бранят.

Суть этих методов в том, что они лишены сопереживания, писатель обличает не грех, но самогó грешного человека. Даже не обличает, а безапелляционно осуждает. А ведь любой самый незначительный проступок слабого человека, каким, в сущности, есть каждый из нас, любой проступок, если его анализировать, так или иначе заставит коснуться непростых вопросов бытия. И что — давайте, отринув всяческую философию, бичевать, выстёбывать этого слабого человека? осмеивать все его заблуждения? А если ему это надоест, в конце концов, и он вздумает возмутиться, назидательно попеняем ему, что он вообще не совсем-таки человек, коль не способен посмеяться над собой и не знакомо ему чувство самоиронии. И пусть он тогда оправдается, если успеет вникнуть в суть множества наших претензий к нему.

Господь испытывает. Иов многострадальный. Но он всё-таки был вознаграждён за любовь к Богу. В конечном счёте, Бог спас Иова и Даниила, и Иону, да и не только их. Так почему же он не спасает каждого человека? Вероятно, это и есть основной вопрос, мучающий писателя Василия Чернышева. Это писатель, который видит своим предназначением спасение России и русского человека, то есть, всякого, живущего в ней. Следовательно, его творчество питают социальные темы и проблемы мировоззрения современного и традиционного человека. Следовательно, его задача быть новым Диогеном, ходить с фонарём в поисках человека в русском народе, быть безумцем — отыскивать этому человеку путь к правде святой. Нужна ли она ему (человеку) в таком виде, писатель порой и сам сомневается. Но, взялся за гуж…

На страницах книги «Исповедь пасынка века», «романе о неудавшемся романисте», галерея бедных людей, униженных и оскорблённых, явно непридуманных, наблюдённых В. Чернышевым в деревне и городе, людей, действительно спасаемых им по мере сил.

Повествуя от первого лица, «Я» Чернышева также предстаёт не раз унижаемым и оскорбляемым. Пасынка века главным образом унижает и оскорбляет русский народ — та его безынициативная, инертная масса, чуждая родников культуры, которые рождают «быстрых разумом Невтонов», Чайковских, Достоевских, Розановых… О, эта масса! Непостижимая сложность простого! Но ведь и каждого из этой массы спасать надо — вот что прочитывается между строк суровых, пристрастных вопросов-допросов Пасынка века к русскому народу, к его властям, чиновниками, к забубённым разбойникам, расхристанным попам, к пропащим, разуверившимся, а потому страшным в потенциале людям.

Повествователь и сам разуверился, не верит больше в святоотеческое — спасись сам и тысячи вокруг тебя спасутся. Искренне ли его признание? Вопрос. Хоть и стоит в названии слово «исповедь», но всё-таки это литература, а в ней — красиво не соврать, рассказа не рассказать — законы воздействия на читателя всё те же, как тысячу лет назад. Хотя бы приврать, ругаясь или хвалясь. Сказав, недосказать. А только сказанного в книге на четыреста с лишним страниц мелким шрифтом. Разуверившемуся в народе, в христианстве, в марксизме да чуть ли не в себе самом, хватило бы и десятой доли объясниться: что-де канитель разводить, когда и так всё с вами, головотяпами, ясно? Однако автор профессиональный математик, а у математиков, известное дело, теоремы — высказывания, истинность которых надо доказать. Своих, а также высказываний Пушкина, Гоголя, Достоевского, Мережковского, да, пожалуй, всех классиков русской литературы и философии в книге не счесть, а сколько ещё «вынесено за скобки»! Особенно много в книге Розанова. Но ведь Розанов — высочайшая математика, — самый недоказуемый из недоказуемых и гиперболических — Достоевского, Мережковского, Бердяева… — кумиров, чьи сентенции аксиомы для стопроцентного русского интеллигента.

Что же так настойчиво доказывает В. Чернышев? Отчего, словно ведьмиными кругами, упорно водит он читателя не по сорока-пустынным Моисеевым, но по сорока на десять своих страниц, налитых, скорее горечью, нежели злобой?

«Смысл жизни состоит в том, чтобы стать образованным и культурным человеком, заботящимся о благе близких, общества, государства, духовно свободным, ответственным перед историей, памятью народа, культурой и будущим; необходимо стремиться к нравственному, интеллектуальному, художественному развитию (этическому, логическому, эстетическому), физическому совершенству».

С этим не поспорили бы и авторы «Кодекса строителя коммунизма». Однако это не примиряет с ними Пасынка века. Не примиряется он и с христианством, которое трактует религией смертолюбия, противящейся любви живой. Определённый таким образом смысл жизни не позволяет ему принять усиливающуюся тупость примитивного существования современного мира. Правда, он не усматривает её усиление следствием отказа и от марксизма, и от христианства.

Тут читателю впору бы задаться вопросом: А конституционно оформленный отказ от какой бы то ни было идеологии — не прямой ли это путь к маразматическому состоянию российского общества? Можно ли считать ответом на него следующие слова:

«Не в марксизме и христианстве сегодня основная причина трагедии русской жизни. Сердцевиной её является упадок всего совершенного, упадок высокого, запустение, растление и понижение, деградация жизни.

Чувство, которое я переживаю, подобно тому, что я испытал бы, придя на пепелище своего дома после бомбёжки. И не только пала жизнь, но пал и снизился человек, постарел, обрюзг, подурнел, поглупел, словом, опустился, интересы его снизились до самого простого, обыденного, сиюминутно-житейского. Этому человеку не нужен театр, концертный зал, не нужна книга, музей и выставка. Особенно удручает меня то, что пропал интерес к книге, жажда чтения. Если же книга и оказывается в руках у читателя, то это книга самая посредственная, лёгкая в восприятии, развлекающая».

Сразу хочется согласиться с писателем, так он эмоционален, и принять сие ответом. И то, правда, разве и ты не думал точно так?

Соглашаясь, не сразу вспомнишь, что количество читателей от века величина постоянная, — это на заметку математикам: изучите явление, обоснуйте, успокойте — писателей. И успокойтесь сами. Как советовал доктор в фильме А. Балабанова «Мне не больно»: Главное в этой жизни — найти своих и успокоиться. А свои — вот они, послушаем. «Никакое время не было ещё так бедно читателями книг, как наступившее», — писал в 1849 году Гоголь Жуковскому. Лет через двадцать Некрасов театрально грезил о желанном времечке, когда мужик Белинского и Гоголя с базара понесёт. А мужик… Ему хоть кол, лишь бы cool… Несёт себе и несёт милорда глупого, благо, милорд не перестаёт нести чушь.

Испокон чушь делалась заменой доброму и вечному, которое так и не дало обширных всходов. Да не сама сделалась, а путём обязательных массовых прививок. И привитый читатель уже называет её абсурдизмом. Несёт он с базара того же Хармса и возглашает: Верую! Потому что абсурдно! Верует, потому что отовсюду слышит о высшей ценности искусства, абсурде. «Открытие Хармса в том, что из нелепости, чуши и бессмыслицы он создал абсолютно гармоничный массив текста. Его короткие вещи сказали о жизни больше, чем многостраничные романы, потому что были заряжены другой, могучей поэтической энергией» (Владимир Глоцер). И попробуй, возрази на это прививающим тотального Хармса вместо «Белинского и Гоголя», возрази, что не поэтической, а энергией хаоса пронизаны вещи абсурдиста — тотчас огребёшь: мракобес!

На этом фоне риторически прозвучит вопрос: а много ли (есть и будет) читателей у «Исповеди пасынка века»?

Книга, и это очевидно, не для массового читателя. «Могучей поэтической энергии» в ней совсем нет, автор задаётся серьёзными вопросами. Возможно, он даже излишне серьёзен в утверждениях, которым зачастую предлагает верить на слово (слово математика?). Именно эта серьёзность и навязчивость или наивность? или игра в наивность? для особо циничных читателей может обратиться юмористической стороной. Явление, обратное тому, которое произошло с пьесами Чехова. Он называл их комедиями, а до сих пор из них принято выцеживать драму и трагедию. А какая там трагедия — «Многоуважаемый шкаф…»? Они во многом по Гоголю — о пошлости пошлого человека. «Исповедь пасынка века» также род «многоуважаемого шкафа», собрание авторских и классических интеллигентских горестных замет о русской жизни. Всё то же о том же. Он по старой интеллигентской привычке над Москвой смеётся, и также он чиновников бранит. Что с того, что смех его сквозь слёзы? Москва слезам не верит, а осмеянная тем более. Станиславский тот и без слёз не верит и нам не велит. Что с того, что В. Чернышев описывает реальных людей, рассказывает о подлинных драмах, а то и трагедиях, разыгрывавшихся на его глазах, с его участием? Ты уж готов плакать над ними и плакал бы… Если бы после каждой такой небольшой, но очень содержательной истории или трогательной живой дневниковой записи автор не заставлял бы идти с ним сто поприщ пошлой (то, что пошлó и давно исхожено) публицистики — о Сталине, большевиках и ГУЛАГе, о России, которую мы потеряли, о советской литературе, тлетворной в целом, о Сибири, которая будет отдана Китаю, и т.д. и т.п.

Странное бывает понимание исповеди. Суть её в раскаянии, в уповании на Бога, ибо только Он и может помочь человеку справиться с грехом, во всяком случае, поможет осознать грех. Нередко же люди под видом исповеди не каются в каком-то грехе, а душат священника «многостраничной историей болезни»: упуская главное, смакуют мелочи, вольно или не вольно приплетаемые для оправдания себя любимого. В этом открывается естественное наше ветхочеловеческое: найти себе, если не алиби, то смягчающие обстоятельства, дескать, это не я, не я — это жена дала мне яблоко! сам-то я кремень!.. В «Исповеди пасынка века» по существу прочитывается обличение и даже осуждение — не себя, что странно для исповеди, а русского народа. Пусть не всего, пусть части народа, в самом деле достойной обличения. Народа не согласного с изложенным автором смыслом жизни, — кто-то не считает нужным, а кто-то, допустим, по незнанию. Только писателю ли не знать, что народ — зеркало, в нём, приглядевшись, каждый может себя узнать, так что неча… его обличать, давайте о себе. Хоть от первого лица, хоть от имени персонажей, оно и правдивей, и интересней получится. Да и обличение естественным образом проявится.

Что ценнее: смысл жизни или сама жизнь? Кто более достоин счастья: нашедший, как ему кажется, некий смысл жизни или просто любящий жизнь? Кто ответит — Розанов? Достоевский или Мережковский и прочие наследующие им любомудры? А слабо нам признать, что при всей их мудрости страшно далеки они от народа? И не потому, вероятно, что народ недалёк, а потому, что поиски смысла жизни ведут они, как правило, исступлённо, жизнь воспринимают не во всём её многообразии, а максималистски и веруют-не-веруют истерично? Народу такой ритм несвойственен. И это ни хорошо, ни плохо, это данность, с ней приходится считаться. А если не считаются, если народ в его широкой массе вовлекают в свой судорожный ритм — волжский разлив в узость горного потока, — так тут же в этой народной стремнине просыпаются бесы гражданской войны. И стремятся столкнуть народ в войну — с Небом, с Землёй, друг с другом. Потому и говорят: не буди лихо пока оно тихо. Как же! Пожарной сиреной в сердцах радетелей о народе толстовский вопль — «Не могу молчать!»

А был ведь и другой Толстой, не менее Льва негодующий на неправду в народе, но снисходивший до милосердия, до юмора почти психотерапевтического. Словно предвосхитив вопль «не могу молчать!» общеизвестного ордена всероссийских гордецов, Алексей Толстой устами правдолюба Козьмы Пруткова предлагал: «Если у тебя есть фонтан, заткни его». Пасынок века, лишь подводя читателя к четыреста пятнадцатой странице исповеди, решается унять фонтан своего негодования. «Долго кипел я негодованием на окружающий мир, на власть, на народ, и в значительной степени выкипел. Последние страницы книги переписываю я пять раз, заканчивая их то упрёками, то отчаянием, то необоснованными надеждами. Наконец я нашёл умеренную точку зрения. Если я всё ещё не понял причины поступков и предпочтений конкретного человека, если я не понимаю, за что итальянцы полюбили Муссолини, немцы Гитлера и русские Сталина (…) — то как я могу обоснованно негодовать на них? Нет, мне ещё надо узнать многое в мире, чего я не знаю и не понимаю. Я словно бы вижу тягостный сон, в котором в бессильной ярости обличаю народ и близких — и начинаю лишь просыпаться».

Книга Василия Чернышева замечательное пособие по введению в заблуждение относительно действенности литературного поучения народа. Она для тех избранных, которые рады литературно-философски заблуждаться. Полагаясь на таких гидов, как Розанов, они напоминают картину Питера Брейгеля «Слепые» («Притча о слепых). Они благодушно верят, что некая «красота спасёт мир». Как — вопрос не к ним, к Достоевскому: он ведь, что ли где-то такое сказал? Значит, она и спасёт, а не порядок в наших головах, не здравый смысл, не совесть.

Книга для тех, кто, не умея и не желая приспособить себя к миру, намереваются мир приспособить к себе. Кому никак не согласиться, что зло следует приписать не природной необходимости (в которой В. Чернышев обвиняет большевиков) или отсутствию Божественного промысла (это об авторских претензиях к христианству), но приписать зло вине и неразумию человека.

Книга для тех, кто не верит, что это именно им тысячи лет тому было сказано: «Глупость человека извращает путь его, а сердце его негодует на Господа. (Прит. 19)»

Впрочем, вспомним: автор неоднократно повторял, что он преподавал математику. Не усмотреть ли в этом намёк на приглашение проделать некоторое домашнее задание? Что если многостраничную исповедь подвергнуть художественно-математическому сокращению? Тогда она сводится к следующему знаменателю.

«Читаю злобные клеветы на русских, словно бы те же, что и у меня, но разница такая же, как между матерью, огорчённо ругающей своего непутёвого сына, и призывающей его исправиться, и воровским враждебным миром, который злорадно выговаривает случайному прохожему: не возносись, помни, что ты так же мерзок, как и все мы, такой же вор или сын вора, а ,,сын вора будет вором!“ ,,Врёте, подлецы!“ — отвечаю я словами Пушкина.

Не это ли автору требовалось доказать?

Конец и Богу слава!

Александр Медведев