Хранитель русской поэзии

Поэт Владимир Морозов может начать стихотворение тихо, а может лихо:

В дождях ли, в цветенье черемух,
У детства в заброшенных днях
Я тоже был парень не промах –
Других не растят в деревнях.

Дорог исходил и тропинок,
И речек немало. И я
Знал четко, что земли – суглинок,
Что это родная земля.

И там, в покосившейся хате,
Средь дедовских грамот и бед,
Смоленская Божия Матерь
Смотрела с укором на свет.

И все не казалось так просто,
И жизнь начиналась всерьез…
И ветер, что пел над погостом,
Был горек от водки и слез.

Да, насчет кладбища еще, кажется, никому, ну, кроме Владимира Ильича, тезки Владимира Морозова, лежащего до сих пор в Мавзолее, промахнуться не удалось. А так кто из теперешних нагловатых людей не промах? Все – соколы, птицы высокого и даже «надменного» полета. А мне Морозова хочется показать не как всех, не как литературного вождя (Владимира Ильича), а как-то даже принизить его, очеловечить, промахнуться что ли с его «величием». Отчасти Владимир сам мне помог с его же «уничижением», с превращением в раба божьего (а потом и в рыбу божью), начав подборку своих стихов в одной из поэтических антологий таким стихом:

Мир детства – одинокая слеза,
Светящаяся лучиком небесным…
Над речкою трепещет стрекоза,
Как говорит на диалекте местном.

А ива над водой шумит о том,
Что есть пора цветенью и уходу,
Жук-плавунец подводный строит дом
И тянет что-то нужное под воду.

Уклейка на мели танцует – день,
Да ей, такой, пока горя мало –
Что я, вжимаясь в ивовую тень,
Ловлю плотву, что так вчера клевала.

Сами понимаете, что при рыбной ловле надо соблюдать тишину. Это при написании эссе о творчестве нашего литературного соратника Виктора Павлова «Матросиков свистая…» предполагалось сунуть пальцы в рот и оглушить Россию свистом, а здесь выставь указательный палец поперек губ, мол, мол-чок: мужичок ловит плотву на всю поэтическую братву. Павлову надо, чтобы было по-революционнее, а Морозову – по-контрреволюционнее, он за то, чтобы «заморозить» ситуацию. Да, на одном и том же Водоеме (это может быть и любая среднестатистическая деревенская речушка, около которой, хрюкая, бегает чушка, и петербургская Нева, и глобальная Балтика) у одного поэта настрой – на русский мятежный шторм, на девятибалльную народную революцию, то у другого – православные упования на всеобщий штиль, на смирение, а в крайнем случае – на противобунт, на кронштадтский контрмятеж.

Но Морозов это не просто удильщик, который ловит рыбку в розовато-синеватом тумане перестройки или в мутной воде безвременья. Если поднимем завесу секретности над визуально неприглядной человеческой фигуркой, постоянно пребывающей на берегу, то выяснится, что этот вроде бы заурядный рыболов на самом деле является Ответственным хранителем русской поэзии. Как раз рядом с местом, где он усердно и усидчиво ловит, находится тайник или склад Русской поэзии, который Владимир бдительно стережет. Да, это не простой рыболов, а, скажем так, «Глыболов», Страж, Сигнальщик. Примерно о нем, но это только внешне, писал поэт А. Вознесенский в своем знаменитом стихотворении «Зов озера»:

Гражданин в пиджаке гороховом
зазывает на славный клев.
Только кровь на крючке его крохотном,
кровь

А начинается и продолжается стих так:

Наши кеды как приморозило.
Тишина.
Гетто в озере. Гетто в озере.
Три гектара живого дна…

«Не могу, говорит Володька,
а по рылу – могу,
Это вродь как
не укладывается в мозгу.

Я живою водой умоюсь,
может, чью-то жизнь расплещу.
Может, Машеньку или Мойшу
я размазываю по лицу…

Стихотворение Вознесенского создавалось на основе подлинных событий Второй Мировой войны, когда в Ивано-Франковской области гитлеровцы, расстреляв евреев из городского гетто и подпольщиков, сбросили их в ров, а потом ров заполнили водой, в результате чего и образовалось жуткое озеро.

Если стихотворение анализировать, беря во внимание личность литератора Морозова, то деятельность Владимира, пожалуй, надо охарактеризовать как охранную и оберегающую (на берегу) в отношении русской поэзии, которая если еще и не загнана в литературное гетто, то находится на пути к нему. Вижу, как ее конвоируют, подталкивают прикладами автоматов. Вроде еще рано бить в колокола, мы и не бьем, так как я почти не захожу на церковную территорию, а Морозову нельзя, поскольку «распугает рыбу». Вроде бы еще не подоспело время, ведь по стране функционируют десятки патриотических журналов и сообществ, но, например, у нас, в петербургском отделении СП России, внезапно выявилась очевидная нехватка «деревенских поэтов», да и самому молодому из них, тому же Владимиру Морозову, уже шестьдесят два годика. Где молодежь? Прохлопали? Ухлопали, расстреляли, на дно Невы или озера Разлив упаковали? Как-то жизнь вместе с нашими писательскими годами быстро проскочила, думали, что уж «деревенщиков»-то, и молодых, и не очень, – хватает, хоть пруд пруди, ан, нет, перестал видеть рыбак рыбака (издалека). Где они русские-крестьянские?.. Или все настроились да подались не на тихую, а на большую и шумную рыбалку, то есть в православную поэзию, где купола церквей похожи на гигантские золотистые или голубоватые рыболовецкие поплавки… Но православные вообще-то и есть «деревенщики» главные. Конечно, свято место пусто не бывает, но оно помаленьку укорачивается да оголяется.

Как раз время и взвалило на не очень-то внушительные и крепкие плечи Владимира Морозова обязанности Хранителя петербургской деревенской (и всей по-настоящему русской) поэзии. При местном отделении СП России функционирует морозовский поэтический клуб «Приневье», в рамках которого регулярно проводится семинар «Русская поэтическая школа». Какое-то сложное образование получилось: клуб при Союзе, игла в яйце, словно гетто в гетто…

Возможно, сами себя туда загнали? Или русофобы перестарались? Всё однако пока терпимо, никто последних русских поэтов не вводит из петербургской резервации, не ведет ко рву, не расстреливает.

Так что сидит Владимир Морозов на берегу с удочкой и ждет, когда мимо проплывут трупы его заклятых врагов.

А река и время текут. А в одну реку не войти дважды. И вообще скука стоит непроходимая. Даже руки опускаются, как концы удилищ в реку. А когда они пребывают в воде, то резко уменьшается вероятность хорошего клева. Когда плохо ловится, то снова задаешься вопросами, а не вернуться ли к социализму, когда поэзия была в фаворе? Именно сидя, как Володя Морозов, с удочкой на берегу я некогда и написал стихотворение «Затопление»:

Что я, что я снова про кошмар
Капиталистического ада?..
Подставляйся сам под соцудар,
А Россию подставлять не надо?

Расплясался на речной волне
Пенный шут, пьянехонько-настырный.
Победим, допустим, в нац.войне,
Будем в изоляции всемирной.

Из нее не выбраться тогда,
Ведь у нас развалены заводы.
Затопили села, города
Иностранного товара воды.

Если бы не акваланг-собор,
Купола которого – баллоны,
Захлебнулось бы под свой же ор
Дохлое село равнинной зоны?

Схлынь товарного потопа водь,
То на русском дне, на русском иле
Что тогда останется, Володь? –
Остов индустрии, как в могиле?

Снова за лопату, за кайло,
Как в тридцатые, сороковые?
Так не раскрывай свое хайло
Изрыгать призывы боевые.

А мы с Морозовым пока не орем, а молчим, хотя, наверное, надо, как в статье о Павлове, «свистать матросиков». Но Владимир Ильич – тезка самого великого революционера и полководца Ленина – категорически против «морского боя» в его тихой заводи под названием «Русская поэтическая школа». Морозов – за «Русь православно-тихую». Так и пишет «Русь стоит над родником часовенкой простой…». И не более? И что с такой России-часовенки взять, как ее воспринимать? И если Морозов против ввода в акваторию крейсера «Авроры», то я могу для глобальности или грандиозности замысла соорудить на берегу, за спиной Владимира не какую-то манюсенькую часовенку или Зимний дворец, а Собор… не, не… и даже не высоченный забор, а икону высотой в десять метров, в правом нижнем углу которой будет изображен полутораметровый рыбачок Владимир Морозов с удочкой.

Живописать или рисовать на иконах реально живших и живущих людей не возбраняется. Имеются изображения Сталина, Стрельцова, Жириновского. Почему бы и Морозова не изобразить? Тем не менее фантазия разыгрывается все сильнее. Уже из глубин поднимается подводный корабль «Наутилиус Помпилиус», возле рубки которого стоит группа «Нау» с гитарами, и музыканты встречают идущего к ним по воде Иисуса прекрасной песней:

С причала рыбачил апостол Андрей,
А Спаситель ходил по воде.
И Андрей доставал из воды пескарей,
А Спаситель – погибших людей.
И Андрей закричал – я покину причал,
Если ты мне откроешь секрет.
И Спаситель ответил:
«Спокойно, Андрей, никакого секрета здесь нет.

Видишь там, на горе, возвышается крест.
Под ним десять солдат. Повиси-ка на нем.
А когда надоест, возвращайся назад
Гулять по воде, гулять по воде, гулять по воде со мной!».

Вот до каких масштабов, вплоть до вкрапления в основные библейские сюжеты-картины, разросся наш важный, но совсем уж не внушительный по размерам Владимир Морозов. Ново – и ветхозаветные черты обрел. А ведь после давнишне-предавнишнего прочтения его стихов о рыбалке кто-то мне сказал о неком сходстве Володи с простецким мальчиком из фильма «Добро пожаловать», который ходил с удочками по пионерлагерю и всех спрашивал: «А что вы здесь делаете?». И все его отгоняли, а в речку, чтобы у него не клевало, бросали камни.

Важно, что Морозов сейчас сам при Деле, при Тайнике и Складе. Хм, если упомянул такое слово, можно поговорить о структурном складе морозовских стихов, о рифмах, размерах. Например, в первом стихе, с которого начинается эссе, не прописаны некоторые строфы, многие строки начинаются «и» – союзом, отчего слова движутся юзом. Рифмовка нормальная.

Впрочем, со всеми «техническими показателями» стихов, а так же с их размерами Володя разберется самостоятельно и знающе, как с размерами женских грудей и лифчиков, поскольку постоянно пребывает в окружение поэтесс… Лирик-то он классный!

Морозова я хотел показать по-разному. Был даже вариант изобразить в виде мятежника-мученика, – показывая его протестное сходство с однофамилицей-старообрядчицей боярыней Морозовой, которую (помните картину Сурикова?) увозят на санях в жуткий беспощадный острог.

Я собирался письменно реконструировать Морозовскую стачку против изоляции русской поэзии, но Владимир Ильич что-то не стал размораживать своих людей и разжигать в них политические страсти.

Я хотел его изобразить хотя бы в виде руководителя одного из поэтических семинаров недавно проведенной на базе СП России конференции молодых писателей, отбирающего для своей Школы перспективных и талантливых стихотворцев. Увы и ах, Морозову не дали поруководить, предпочтя ему-деревенщику «поэтов городского склада». Впрочем, и Морозов родился в Ленинграде, и довольно толерантно относится к стихотворцам-горожанам, но воспитание есть воспитание, и Володе гораздо интереснее общаться с Меньшиковым – законченном «провинциалом». Ему есть что обсудить со мной, Петровичем:

Что нам Москва?
Советы да указы.
У Петербурга нищета в чести.
Петрович,
Плескани вон той заразы,
Поговорим про русские пути…

Провинция –
вот русская держава –
Столичному назло и вопреки.
Плесни, Петрович.
А России – слава!
Да здравствует Россия, мужики!

Лучше и честнее не скажешь!

Владимир Петрович Меньшиков. Член СП России с 1993 года. Поэт, прозаик, критик. Лауреат всероссийских литературных премий имени Бориса Корнилова и Александра Прокофьева (Ладога).