Татьяна, помнишь дни золотые?

Действительно, несколько дней в конце недавно завершившегося 2017 года оказались золотыми для Лапшиной Татьяны. Она стала лауреатом премии имени А.К. Толстого и дипломантом премии Екатерины Серовой…

А теперь на лифте времени переместимся с высоты или низости наших лет в те года, когда практически из каждого утюга звучала…нет, нет… у каждого из утюгов отросли белые паровые крылышки, эти невидимые утюги огромными стаями летали над городами, и из каждого в пресняковском исполнении звучала популярная песня об авиа-стюардессе по имени Жанна. Тот улетный марафон завершался только тогда, – в каждом городе по-своему – когда утюги точечно и кучно падали в определенных местах и, воспламеняясь от своей перегретости (градус популярности песни был невероятно высоким), образовывали костры, которые своими жаром и чадом так действовали на мозги, что тут же вспоминалась не гламурная красотка-стюардесса, а героическая и величественная Жанна Д’Арк, которую однако вместе с дымом, как трагический призрак, тоже уносило в небеса…

Зато приблизилось и наступило время, когда я, пребывая буквально в шоке, прочитал выдающееся по своему исполнению и драматизму стихотворение Татьяны Лапшиной «Кукла Жанна»:

Я знала тяжесть оплеухи
И деспотическую власть
Своих родных. Года разрухи…
В сорок седьмом я родилась.
Очередей хвосты повсюду…

Да, стихотворение начинается не по-кукольно легковесно, а просто убойно хлестко. Вообще же это длинное сюжетное произведение, и поскольку у меня нет возможности его привести здесь полностью, то стану выкладывать отрывками:

Нас двое – и дадут нам больше
Бесценных беленьких яиц.
Устала мама, лоб свой морщит,
Да и вокруг нет светлых лиц…
Года голодные, скупые,
Грязь коммуналки, теснота
И детства горести святые,
Убожество и красота…

Универмаг, и в нем игрушки.
О, кукла Жанна хороша:
Живые глазки, ротик, ушки!
Стою, любуюсь не дыша.

Но говорит мне мама строго:
«Не вздумай даже попросить!
У нас других покупок много,
Нам в холод нечего носить».

Извиняюсь перед автором за дальнейший пропуск и быстренько сообщу, что та шикарная кукла Жанна Танечке не досталась, но на Новый год родители ей все же купили куклу, хотя и поскромнее:

Но обижать не стану мать,
Скажу с улыбкой «Как я рада!
Вот и сбылась моя мечта!»…

Все ж о другом сказать хотела:
Привыкли Родину ругать
И, попрекая то и дело,
Мы забываем: это Мать!
И порицать нем не пристало
Её поступки и дела:
Нам жизнь дала – уже немало!
Родная мать навек мила.

Какой мощный финал! Сколько в произведении личного и общественно-государственного!

Продолжал читать стихи и думал, встретится ли Татьяне в дальнейшем некий условный Жан, от встреч – даже невинных – с которым, появится стихотворение, равное по мощи и тематическому масштабу предыдущему. Но что это за Жан, имя которого ассоциируется с Жанной, кто он: манекен, клоун, клон?.. Действительно, в литературе масса примеров, кода при изображении чего-то вроде пустого, кукольного в итоге выходили великие произведения. Но что-то не появился вдохновитель Жан или муж-муз… но это определение уже из стиха полной тезки Татьяны Лапшиной из другого региона.

Однако в следующей книге прочел, что настоящего мужа Татьяны зовут Борисом, он является звонарем и пусть колокольными веревками, но повязан с высокими, можно сказать, небесными музами. То есть у Татьяны и Бориса, подшефных муз, образовался звучный, поэтическо-музыкальный, гармоничный союз. Родители у нашей поэтессы тоже являлись музыкантами. Татьяна в добавление ко всему – художник, закончила ЛВХПУ им. В.И. Мухиной, а так же хорошо поет. Она и муж – это еще и семейный дуэт «ТаБор» (Татьяна и Борис). Почти вся ее жизнь – искусство и для искусства. Сразу вспоминаются теория «о чистом искусстве» и революционный лозунг «С кем вы, мастера искусства?». Ответ Татьяны Лапшиной – с жизнью, с народом!

Я иду вдоль гранитной кромки
И сиреневый пью аромат,
И с тобой говорю негромко,
Петербург – Петроград – Ленинград!

Читаю стихи дальше: льется музыка, со страниц книги звучат стихи:

Грустный вальс

В сети бескрайней Интернета
Вдруг отыскался «Грустный вальс»
Сибелиуса – чудо света,
Простое чудо, без прикрас!
Вздыхали жалостливо скрипки,
И, словно темною волной,
Меня качало в детской зыбке…
И мама пела надо мной
О чем-то сказочно прекрасном,
Но невозможном на Земле…
А вальс качал волною властно
И убаюкивал во мгле.

А вот две строфы из стихотворения «Артист»:

Под звуки легкие танцуют зыбко тени,
Сплетаются на бархате кулис.
Я в зале маленьком, у мамы на коленях.
Соседка шепчет: «Папа твой артист…».
Но я-то знаю, что не так на самом деле:
Шофер мой папа. Он простой таксист…

Название «Грустный вальс» прочитал как «ГРУ-шный вальс», прикинул, что отец Татьяны мог быть офицером армейской разведки, но таксист или музыкант (пианист?) тоже неплохо. Только что мне гудок таксомотора? Мне хочется, чтобы в стихах Татьяны помимо классической музыки гудели ленинградско-петербургские заводы и фабрики, слышался грохот строек. Вместо лозунговых произведений о пролетариате (а я по производственной теме соскучался в годы разрушительной перестройки) поэтесса продолжает пичкать меня стихами о музыкантах (кстати «Грустный вальс» по содержанию перекликается с блоковской «девушкой, певшей в церковном хоре»), навязчивыми и вторичными описаниями парков в пригородах большого города. Тем не менее и такие стихи впечатлили, поскольку написаны со знанием и неравнодушием.

Пользуясь случаем, сообщу, что Татьяна с пониманием и дружелюбием относится ко всему окружающему и… ко мне тоже. Несколько лет назад на заседании секции поэзии, когда обсуждались мои стихи, немного потрафила мне, темному язычнику, заявив , что на самом деле у Меньшикова значительный запас знаний, поскольку упоминает в своих стихах не безызвестных, но все же изрядно подзабытых композитора Генделя и генетика Менделя.

Вернемся к тому месту, где я завопил, что мне в стихах Лапшиной не хватает гудошного рева ленинградско-петербургских заводов. Спешу успокоить себя и прочих заполошных фанатов тяжпрома, что этот рев, вроде как буквально не прозвучавший, я все же услышал в стихотворении «Взгляд в прошлое»:

Мама мелко рубит капусту, собираясь готовить щи,
И говорит: «Хорошо бы так, да что-то не верится мне!».
Я же с бравадой: «Верной дорогой идете, товарищи!» –
Мне, девчонке, понятно, что бедность еще надолго в стране.
А мама молчит. Знает, что ей век вековать в коммуналке
И вечно на завтраки детям и мужу выдавать гроши.
Хоть не верится в приближение Коммунизма, ей жалко
Мечты. А так хотелось чего-то хорошего – «для души».

То есть Татьяна как бы не совсем против «идеологически-коммунистической лапши», которую густо вешали на уши трудящихся Ленинграда. Но сама поэтесса явно не из разряда «лапшенавешивателей», во всяком случае, когда она является на мероприятия секции поэзии в 26 аудиторию, за ней не носят двое молодых поваров бак с этой самой лапшою, из которого она при помощи большой вилки обильно помещает или развешивает ее на заранее обозначенные места. Лапшинки еще можно посчитать за выползшие наружу отростки извилин, за показной ум или открытое безумие… Лапшинки – белые черви черной учености…

Жизнелюбивая поэтесса никому не навешивает неэтичные этикетки или ярлыки, наоборот, она снимает не самые приятные из них, как было в моем случае с Генделем и Менделем и даже с пендалем, который я отвесил одному поэту по своей языческой затемненности. Татьяна продолжает позиционировать как противница исторического вранья и мифотворчества. В этом плане характерны такие строчки из стихотворения «Русская революция»:

История нынче не бедная, куцая –
С годами понятней, где правда, где вздор.
Мне ясно, что горе для масс революция,
Ничем не оправдан кровавый террор

Написано честно, вдумчиво, в меру технично. Татьяна и сама вполне осознает, что не является большим мастером стиха, пишет как умеет, а ее слова, то есть мысли позитивны, весомы, состоятельны. Ляпы «Ляп-шиной» незначительны и простительны. При этом поэтесса не испытывает комплекс самоуничижения перед классиками и великими представителями петербургской поэтической школы, много думает и пишет о них. Вот строки из стихотворения о гибели Николая Гумилева:

В Бернгардовке, в глухом лесу
Винтовки держат на весу.
А он молчит.
Так ставьте точку!
Надгробьями теснятся кочки…

Прощайте все. Живите без…
Ветвями дрогнул старый лес.
Жираф метнулся? Или лось?
Накликал пулю.
Удалось.

Наблюдая за фабулой стиха, следуя по сюжетной дорожке, я наконец-то ушел из пыльного Петербурга в пригородную Бернгардовку, но поскольку в ее название звучит учено-университетское слово «Гарвард», мне как таежно-полевому поэту хотелось убраться еще дальше – в лес, где я со скорбью увидел картину расстрела, и где мне Татьяна позволила взглянуть на метнувшегося жирафа… А не на того ли изысканного, который должен бы бродить на озере Чад?.. Нет, это что-то нереальное, нечто гениальное! Это золотые строки из многолетнего и внушительного поэтического наследия талантливой петербургской поэтессы Татьяны Лапшиной.

Владимир Петрович Меньшиков. Член СП России с 1993 года. Поэт, прозаик, критик. Лауреат всероссийских литературных премий имени Бориса Корнилова и Александра Прокофьева (Ладога).