Секция критики и литературоведения

15 марта 2018 в 18:00 в Доме писателя на Звенигородской 22 состоялось очередное заседание Секции критики и литературоведения Санкт-Петербургского отделения Союза писателей России, презентация и обсуждение монографии профессора А.А. Грякалова «Василий Розанов», СПб. – Наука, 2017.

Обсуждение книги А. А. Грякалова «Василий Розанов» считаю не только целесообразным, но и знаковым для секции критики: это свидетельствует о том, что на обсуждение выносятся очень глубокие и важные темы, связанные не только с обсуждением литературных произведений или фактов общественных явлений. Ставятся такие глубокие  вопросы как «кто мы?», «для чего мы?», «куда идем?». Не могу сказать, что после чтения книги Грякалова я могу ответить хотя бы на один из этих вопросов, но виноват в этом, как я понимаю, не столько автор книги, сколько мое  личное  неумение, незнание, отсутствие навыков и привычки к освоению  философской литературы. Но поскольку меня можно считать неким среднестатистическим писателем, то мое неумение и незнание следует как бы проецировать на большую часть нашего писательского содружества. И потому мои вопросы к автору книги, мне кажется, могут быть интересны и другим писателям.

Бесспорно, личность В. В. Розанова занимает видное место не только в русской философской  литературе, но и в русской художественной литературе. Признаюсь, что с творчеством Розанова я познакомился лишь во второй половине собственной жизни, да и то не скажу, что знаком с ним глубоко. Его «Опавшие листья» читал с удовольствие, иногда – с  удивлением, и находил там много мыслей, созвучных собственному восприятию и настроению,  а иной раз и вызывавших неприятие. Хоты случалось, что  для подкрепления собственных размышлений привлекал цитаты из В. В. Розанова. Но сказать, что я был увлечен им как философом, я не могу: чего не было, тог не было. Конечно, я знал, как высоко ценил Розанова такой крупный философ, как А. Ф. Лосев. Знал и тот факт, что перед революцией 1917 года на Розанова сыпались обвинения со всех сторон: его клеймили и консерваторы, и либералы, революционеры-марксисты и царские чиновники. Но повторяю: я слабо знаком с философским наследством  этого выдающегося мыслителя.

После этой несколько затянувшейся преамбулы следовало бы сказать, что  книга А. А. Грякалова открыла мне глаза не то или на это, что я стал понимать нечто глубже и  основательней. К сожалению, я не могу этого сказать, и вина в этом, прежде всего, моя, а уж затем есть некоторая доля вины и Алексея Алексеевича. На мой взгляд дилетанта, современные философы озабочены не тем, чтобы донести свои мысли до широкого круга читателей, а, в первую голову, их заботит глубина и доказательность выдвинутых ими теорий в среде других философов. Впрочем, это касается не только современных ученых: я не думаю, что Кант и Гегель были особенно озабочены тем, чтобы донести свои мысли до всех умеющих читать людей. Но скажу о себе: я  пытался внимательно читать обсуждаемую нами сегодня книгу, делал для себя пометки, знаки вопроса и восклицания, но очень многое не мог уяснить себе хотя бы в общих чертах. Вот идут слова: агональный космос, мортальный рессантмент, энтелехия – предшествование, самоданность в постфеноменологии, айстезис, интимизм и интимьер… . ВР – позитивистский метафизик или метафизический позитивист. Мысли о настоящем времени и времени настоящего… обустраивая пространство мысли, ВР не утрачивает особенности мысли и письма…

Когда попадаются такие термины и такие абзацы текста, то невольно чувствуешь себя недотепой:  так и не смог найти им объяснения в двух словарях иностранных слов, в «Философском энциклопедическом словаре», в «Литературной энциклопедии» и  в БСЭ. Я понимаю, что это конечно, это мой личный недостаток, но иногда я читаю других мыслителей прошлого и чувствую, что кое-что и я могу понять в их творениях –  назову Монтеня, Гёте, Энгельса, Вико, а из близких нам по времени – того же А. Лосева, М. Лившица, П. Палиевского. Поэтому мне кажется книга А. А. Грякалова «Василий Розанов» могла бы быть написанной в более удобоусвояемой манере письма. Повторяю, что это не столько укор, сколько пожелание автору.

Есть, впрочем, еще одно мое замечание, о котором я считаю необходимым сказать: Грякалов детально, всесторонне рассматривает различные стороны мировоззрения Розанова, но делает это так, что в книге есть Розанов-мыслитель, Розанов-теоретик, и нет Розанова человека и писателя. Думаю, что это была сознательная авторская установка, но мне лично кажется, что если бы в книге Грякалова было показано, в какой обстановке, в каких борениях и спорах возникало то или иное утверждение Розанова, что служило причиной (или хотя бы поводом) к его высказываниям по тем или иным проблемам, то книга была бы более живой и доказательной – все это к тому, чтобы она получила более широкий круг читателей. А так возникает впечатление: вот есть одинокий остров в океан, на этом острове одиноки философ Василий Розанов и с ним – его теоретические высказывания, его теории. Я понимаю, что ВР мог не знать работы Энгельса  «Происхожэдение семьи частной собственности и государства», но А. Грякалов мог бы хоть как-то  сопоставить мысли Розанова с историей развития человеческого общества. Но, как я понимаю, сейчас ссылаться на Энгельса не принято.

Я плохо знаком с биографией  Розанова – знаю ее лишь в общих чертах, но мне кажется, что и женитьба на Аполлинарии Сусловой, и то обстоятельство, что она до самой смерти не давала возможности расторгнуть с ней брак, сказалось в немалой степени на многих теоретических высказываниях философа. А. А. Грякалов может возразить мне, что в его задачу это не входило, тем более, что об этом писал некогда С. Дурылин. Это верно, но мне хотелось бы  и здесь увидеть хотя бы какое-то предположение о связи теории с жизнью философа.

Или взять последние годы жизни Розанова, его голодное нищенское существование в Сергиевом Посаде, когда он писал, что ему «творожку хочется» – эта жизнь как-то отразилась на философском наследии его? И здесь мне тоже кажется, что можно было бы хоть несколько строк уделить этому периоду. Равным счетом, взаимоотношения с членами Религиозно-философского кружка Мережковского и Гиппиус – ведь эти взаимоотношения прямо сказывались во многих теоретических утверждениях или противопоставлениях Розанова. Об этом собрании философов Бердяев сказал: «появился новый тип критики философской и даже религиозно-философской наряду с критикой  эстетической и импрессионистической. Этот жанр имеет кардинальное значение для всей русской культуры, оказывается тем единственным полем взаимопонимания, где проблемы не только обсуждаются, но и решаются». В связи с этим хотелось бы знать: Ну и как, они  уже решили все проблемы?

Известно, что М. Горький писал: «удивляюсь, как это неохристиане Р.Ф. общества могли некоторое время считать своим человеком его – яростного врага Христа и христианского гуманизма. Он у нас был первым предвозвестником кризиса Гуманизма». Об этом говорил также и М. М. Пришвин: «…помню в Р.Ф. собрании попы, не имея в себе ничего для возражения Розанову на его доклад о «Иисусе сладчайшем», говорили о «Художестве» Розанова: «с художественной стороны верно, а с другой…» и т. д.

Не очень мне нравится и утверждение о том, что «…Поиски и обретения ВР могут быть сопоставимы с афористическим письмом Ницше, с масками письма Кьеркегора, с дефисным письмом Хайдеггера (а еще Жорж Батай и Эмиль Чоран)». Это что – большая радость для ВР и русской культуры –  что стиль Розанова сопоставим  со стилем  Батая и Чорана? Мне это почему-то напоминает афоризм из пьесы Тренева: «Пустите Дуньку в Европу!»

Или, возможно, я в этом  не прав – так об это также было бы интересно узнать. Я понимаю, что Грякалов скажет: нельзя объять необъятное, он вынужденно ограничил себя, а то, о чем я говорил, уже написано другими авторами. Это правда, но я не читал других, и хотел, чтобы в книге «Василий Розанов» хотя бы краешком были задеты эти вопросы.

Заключая свое выступление скажу, что книга А. А. Грякалова еще раз справедливо приковала наше внимание к такому оригинальному мыслителю, как В.В. Розанов.

Анатолий Иванович Белинский